С.-Петербург +7(812) 642-5859 +7(812) 944-4080

Веселая наукаСкачать


Автор: Ницше Ф.

Мой собственный дом — мое пристрастье,

Никому и ни в ч ем я не подражал,

И — мне все еще смешон каждый Мастер,

Кто сам себя не осмеял.

Над моей входной дверью

Предисловие квторому изданию

1

Этойкниге, быть может, недостаточно только одного предисловия, ивсе-таки остается под большим вопросом, могут ли помочь предисловиятому, кто сам не пережил чего-либо подобного, приблизиться кпереживаниям этой книги. Она словно написана на языкевесеннего ветра: в ней есть заносчивость, беспокойство,противоречивость, мартовская погода, нечто постоянно напоминающее како близости зимы, так и о победе над зимой, победе, котораябудет одержана, должна быть одержана, уже, быть может, одержана…Благодарность непрестанно бьет из нее ключом, словно случилось какраз самое неожиданное, благодарность выздоравливающего, —ибо выздоровлением и было самое неожиданное. “Веселаянаука” — это означает сатурналии духа, который терпеливопротивостоял ужасно долгому гнету — терпеливо, строго,хладнокровно, не сгибаясь, но и не питая иллюзий, — икоторый теперь сразу прохватывается надеждой, надеждой на здоровье,опьянением выздоровления. Что же удивительного, если при этомобнаруживается много неблагоразумного и дурачливого, много шаловливыхнежностей, растраченных и на такие проблемы, которые имеют колючуюшкуру и которым нипочем любые соблазны и приманки. Вся эта книга иесть не что иное, как веселость после долгого воздержания и бессилия,ликование возвращающейся силы, пробудившейся веры в завтра ипослезавтра, внезапного чувства и предчувствия будущего, близкихавантюр, наново открытых морей, вновь дозволенных, вновь поволенныхцелей. А чего только не оставил я позади себя! Это подобие пустыни,истощение, неверие, оледенение в самом разгаре юности, этапреждевременно вставная старость, эта тирания страдания, которую всееще превосходила тирания гордости, отклонившей выводы страдания, — а выводы и были самим утешением. —это радикальное одиночество, как необходимая оборона от ставшегоболезненно ясновидческим презрения к человеку, это принципиальноесамоограничение во всем, что есть горького, терпкого, причиняющегоболь в познании, как то предписывало отвращение, постепенно выросшееиз неосмотрительной духовной диеты и изнеженности — ее называютромантикой, — о, кто бы смог сопережить это со мною! Аесли бы кто и смог, он наверняка приписал бы мне нечто большее, чемэту толику дурачества, распущенности, “веселой науки”, -к примеру, горсть песен, которые приложены на этот раз к книге, —песен, в которых поэт непростительным образом потешается над всемипоэтами. — Ах, отнюдь не на одних поэтов с их прекрасными“лирическими чувствами” должен излить свою злость этотвновь воскресший: кто знает, какой жертвы ищет он себе, какоечудовище пародийного сырья привлечет его в скором времени? “Incipittragoedia” — так называется оно в заключение этойозабоченно-беззаботной книги: держите ухо востро! Что-то из ряда вонскверное и злое предвещается здесь: “Incipit parodia”, вэтом нет никакого сомнения…

2

Но оставимгосподина Ницше: что нам до того, что господин Ницше снова сталздоровым?.. В распоряжении психолога есть мало столь привлекательныхвопросов, как вопрос об отношении между здоровьем и философией, а вслучае, если он и сам болеет, он вносит в собственную болезнь всюсвою научную любознательность. Ибо предполагается, что тот, кто естьличность, имеет по необходимости и философию своей личности: но здесьесть одно существенное различие. У одного философствуют егонедостатки, у другого — его богатства и силы. Первый нуждается в своей философии, как нуждаются в поддержке, успокоении,лекарстве, избавлении, превозношении, самоотчуждении; у последнегоона лишь красивая роскошь, в лучшем случае — сладострастиеторжествующей благодарности, которая в конце концов должнакосмическими прописными буквами вписываться в небо понятий. Но вдругих, более обыкновенных случаях, когда философия стимулируетсябедственным положением, как это имеет место у всех больных мыслителей— а больные мыслители, пожалуй, преобладают в историифилософии, — что же выйдет из самой мысли, подпадающейгнету болезни? Вот вопрос, касающийся психолога, и здесьвозможен эксперимент. Не иначе, как это делает путешественник,предписывающий себе проснуться к назначенному часу и затем спокойнопредающийся сну, так и мы, философы, в случае, если мы заболеваем,предаемся на время телом и душою болезни — мы как бы закрываемглаза на самих себя. И подобно тому, как путешественник знает, что внем не спит нечто, отсчитывая часы и вовремя пробуждая его,так и мы знаем, что решительный момент застанет нас бодрствующими, —что тогда воспрянет это самое нечто и поймает дух с поличным ,т. е. уличит его в слабости, или в измене, или в покорности, илив помрачении и как бы там еще не назывались все болезненные состояниядуха, которые в здоровые дни сдерживаются гордостью духа (ибокак гласит старая поговорка: “Три гордых зверя делят трон —гордый дух, павлин и конь”). После такого самодознания исамоискушения учишься смотреть более зорким взором на все, о чем досих пор вообще философствовали; разгадываешь лучше, чем прежде,непроизвольные околицы, плутания, пригретые солнцем привалымысли, вокруг которых вращаются и которыми совращаются страждущиемыслители именно в качестве страждущих; теперь уже знаешь, кудабольное тело и его нужда бессознательно теснит, вгоняет,завлекает дух — к солнцу, покою, кротости, терпению, лекарству,усладе любого рода. Каждая философия, ставящая мир выше войны, каждаяэтика с отрицательным содержанием понятия счастья, каждая метафизикаи физика, признающие некий финал, некое конечное состояние, каждоепреобладающее эстетическое или религиозное взыскание постороннего,потустороннего, внележащего, вышестоящего — все это позволяетспросить, не болезнь ли была тем , что инспирировало философа.Бессознательное облегчение физиологических потребностей в мантиюобъективного, идеального, чисто духовного ужасает своими далекоидущими тенденциями, — и довольно часто я спрашивал себя,не была ли до сих пор философия, по большому счету, лишь толкованиемтела и превратным пониманием тела. За высочайшими суждениямиценности, которыми доныне была ведома история мысли, таятсянедоразумения телесного сложения, как со стороны отдельных лиц, так исо стороны сословий и целых рас. Позволительно рассматривать все этиотважные сумасбродства метафизики, в особенности ее ответы на вопросо ценности бытия, как симптомы определенных телесныхсостояний, и ежели подобные мироутверждения или мироотрицания, внаучном смысле, все до одного не содержат и крупицы смысла, то онивсе же дают историку и психологу тем более ценные указания в качествесимптомов, как уже сказано, тела, его удачливости и неудачливости,его избытка, мощности, самообладания в объеме истории или, напротив,его заторможенности, усталости, истощенности, предчувствия конца, еговоли к концу. Я все еще жду, что когда-нибудь появится философскийврач в исключительном смысле слова — способныйпроследить проблему общего здоровья народа, эпохи, расы,человечества, — врач, обладающий мужеством обострить докрайности мое подозрение и рискнуть на следующее положение: во всякомфилософствовании дело шло доныне вовсе не об “истине”, ао чем-то другом, скажем о здоровье, будущности, росте, силе, жизни.

3

Выдогадываетесь, что я не без благодарности хочу распрощаться свременем тяжкой хвори, выгоды которой еще и по сей день не оскуделидля меня: равным образом догадываетесь вы и о том, что мне достаточнохорошо известные преимущества, которыми я при моем шатком здоровьенаделен в сравнении со всякими мужланами духа. Философ, прошедший ивсе еще проходящий сквозь множество здоровий, прошел сквозь столькоже философий: он и не может поступать иначе, как всякий разперелагая свое состояние в духовнейшую форму и даль, — этоискусство трансфигурации и есть собственно философия. Мы,философы, не вольны проводить черту между душой и телом, как этоделает народ, еще менее вольны мы проводить черту между душой идухом. Мы не какие-нибудь мыслящие лягушки, не объективирующие ирегистрирующие аппараты с холодно установленными потрохами, —мы должны непрестанно рожать наши мысли из нашей боли и по-материнскипридавать им все, что в нас есть: кровь, сердце, огонь, веселость,страсть, муку, совесть, судьбу, рок. Жить — значит для наспостоянно превращать все, что нас составляет, в свет и пламя, а такжевсе, с чем мы соприкасаемся, — мы и не можем иначе. Что же касается болезни, разве мы в силах удержаться отвопроса, можем ли мы вообще обойтись без нее? Только великоестрадание есть последний освободитель духа, как наставник в великомподозрении, которое из всякого U делает Х, подлинное,действительное Х”, т. е. предпоследнюю букву передпоследней… Только великое страдание, то долгое, медленноестрадание, которое делает свое дело, никуда не торопясь, в которомнас сжигают как бы на сырых дровах, вынуждает нас, философов,прогрузиться в нашу последнюю глубину и отбросить всякое доверие, вседобродушное, заволакивающее, кроткое, среднее, во что мы, быть может,до этого вложили нашу человечность. Я сомневаюсь, чтобы такоестрадание “улучшило”, но я знаю, что оно углубляет нас. Все равно, учимся ли мы противопоставлять ему нашу гордость,нашу насмешку, силу нашей воли, уподобляясь индейцу, который, как быжестоко его ни истязали, вознаграждает себя по отношению к своемуистязателю злобой своего языка; все равно, отступаем ли мы передстраданием в этом восточное Ничто — его называют Нирваной, —в немую, оцепенелую, глухую покорность, самозабвение, самоугасание, —из таких долгих опасных упражнений в господстве над собою выходишьдругим человеком, с большим количеством вопросительных знаков, преждевсего с волей спрашивать впредь больше, глубже, строже,тверже, злее, тише, чем спрашивали до сих пор. Доверие к жизниисчезло; сама жизнь стала проблемой. — Пусть недумают, впрочем, что непременно становишься от этого сычом! Дажелюбовь к жизни еще возможна — только любишь иначе. Это любовь кженщине, которая вызывает в нас сомнения… Но прелесть всегопроблематичного, ликование иксом у таких более духовных,более одухотворенных людей столь велика, что это ликование, словносветлый жар, временами захлестывает поверх всяческой потребности впроблематичном, поверх всяческой опасности ненадежного, даже поверхревности любящего. Нам ведомо новое счастье…

4

Наконец,чтобы не умолчать о самом существенном: из таких пропастей, из такойтяжкой хвори, также из хвори тяжкого подозрения, возвращаешьсяноворожденным, со сброшенной кожей, более чувствительным кщекотке, более злобным, с более истонченным вкусом к радости, с болеенежным языком для всех хороших вещей, с более веселыми чувствами, совторой, более опасной невинностью в радости, одновременно болееребячливым и во сто крат более рафинированным, чем был когда-нибудьдо этого. О, как противно теперь тебе наслаждение, грубое,тупое, смуглое наслаждение, как его обычно понимают саминаслаждающиеся, наши “образованные”, наши богатые иправящие! С какой злобой внемлем мы теперь той оглушительнойярмарочной шумихе, в которой “образованный человек” иобитатель большого города нынче позволяет насиловать себя искусством,книгой и музыкой во имя “духовных наслаждений”, с помощьюдуховных напитков! Как режет нам теперь слух театральный крикстрасти, как ч4жд стал нашему вкусу весь романтический разгул инеразбериха чувств, которую любит образованная чернь, вместе с еестремлениями к возвышенному, при поднятому, взбалмошному! Нет, еслимы, выздоравливающие, еще нуждаемся в искусстве, то это другое искусство — насмешливое, легкое, летучее, божественнобезнаказанное, божественно искусное искусство, которое, подобносветлому пламени, возносится в безоблачное небо! Прежде всего:искусство для художников, только для художников! Мы после этого лучшепонимаем, что для этого прежде всего нужно: веселость, всякая веселость, друзья мои! даже в качестве художника — я хотел быэто доказать. Мы теперь знаем кое-что слишком хорошо, мы, знающие; о,как мы теперь учимся хорошо забывать, хорошо не слишком-знать, как художники! И что касается нашего будущего, насвряд ли найдут снова на стезях тех египетских юношей, которые ночамипроникают в храмы, обнимают статуи и во что бы то ни стало хотятразоблачить, раскрыть, выставить напоказ все, что не без изрядных нато оснований держится сокрытым. Нет, этот дурной вкус, эта воля кистине, к “истине любой ценой”. Это юношеское окаянство влюбви к истине — опротивели нам вконец: мы слишком опытны,слишком серьезны, слишком веселы, слишком прожжены, слишком глубокидля этого… Мы больше не верим тому, что истина остаетсяистиной, если снимают с нее покрывало; мы достаточно жили, чтобыверить этому. Теперь для нас это дело приличия — не все видетьобнаженным, не при всем присутствовать, не все хотеть пони мать и“знать”. “Правда ли, что боженька находитсявезде? — спросила маленькая девочка свою мать. —Но я нахожу это неприличным” — намек философам! Следовалобы больше уважать стыд , с которым природа спряталась зазагадками и пестрыми неизвестностями. Быть может, истина —женщина, имеющая основания не позволять подсматривать своихоснований? Быть может, ее имя, говоря по-гречески, Баубо?.. О, этигреки! Они умели-таки жить ; для этого нужно храбро оставатьсяу поверхности, у складки, у кожи, поклоняться иллюзии, верить вформы, звуки, слова, в весь Олимп иллюзии! Эти греки былиповерхностными — из глубины! И не возвращаемся ли мыименно к этому, мы, сорвиголовы духа, взобравшиеся на самую высокую исамую опасную вершину современной мысли и осмотревшие себя оттуда,посмотревшие оттуда вниз ? Не являемся ли мы именно в этом —греками? Поклонниками форм, звуков, слов? Именно поэтому —художниками?

Рута у Генуи,

осенью1886 года

ШУТКА, ХИТРОСТЬИ МЕСТЬ

Прелюдия в немецких рифмах

1

Приглашение

Не угодно ли, гурманы,

Яств моих отведать пряный

Вкус, усладу и изыск!

Вам еще? Тогда закатим

Старых семь моих вкуснятин

В семикратно новый риск.

2

Моесчастье

Когда искать не стало сил,

Я за находки взялся.

Когда мне ветер путь закрыл,

Я всем ветрам отдался.

3

Неустрашимый

Рой поглубже, где стоишь!

Там первопричина!

Пусть кричат невежи лишь:

"Глубже — чертовщина!”

4

Диалог

А. Был я болен? Исцелился?

Мой рассудок помутился!

Что за врач меня лечил?

Б. Верю я — ты исцелился:

Тот здоров, кто все забыл.

5

Добродетельным

И добродетели наши должны иметь легкие ноги,

Словно Гомера стихи, приходить и тотчас

уходить!

6

Светскийум

Не стой среди равнины

И не тянись в эфир!

Как раз посередине

Прекрасен этот мир.

7

Vademecum— Vadetecum

Тебя пленяет говор мой,

Ты по пятам идешь за мной?

Иди-ка лучше за собой: —

И будешь — тише! тише! — мой!

8

Притретьей смене кожи

Уже пуды переварив

Земли и кожу скинув,

Змея во мне — один порыв

К земле прильнуть и сгинуть.

Уже ползу я под травой

Голодным гибким следом,

Чтоб есть змеиный хлеб земной,

Тебя, земля, поедом!

9

Моирозы

Да! Я счастья расточитель,

Счастья благостный даритель!

Эти розы — ваши… рвите!

Только прежде вам придется

На колючки напороться,

Больно-больно уколоться!

Ибо счастье — любит слезы!

Ибо счастье — любит козни! —

Ну, так рвите эти розы!

10

Высокомер

Вечно валит все и бьет

И слывет высокомером.

Кто из чаши полной пьет,

Тот всегда и льет, и бьет, —

Но вину, как прежде, верен.

11

Пословицаговорит

Грубо-нежно, пошло-редко,

Грязно-чисто, тупо-метко,

Глупый с умным — та же клетка.

Всем этим быть хочу и я:

Змея, и голубь, и свинья!

12

Любителюсвета

Когда с жары и в мыслях дребедень,

Беги за солнцем, ну хотя бы в тень!

13

Танцору

Гладкий лед —

Райский грот,

Если танец твой — полет.

14

Бравый

Лучше враг из цельного куска,

Чем друг, приклеенный слегка!

15

Ржавчина

Нужна и ржавчина: когда, как бритва, нож,

Ворчат всегда: “Уж эта молодежь!”

16

Наверх

“Как лучше всего мне на гору взойти?” —

“Взбирайся наверх и не думай в пути!”

17

Вердиктнасильника

Не проси! Оставь стенанья!

Брать всегда — твое призванье!

18

Скудныедуши

От скудных душ меня бросает в дрожь:

В них ни добра, ни зла — на грош.

19

Обольстительпоневоле

Стрельнул, не целясь, словом он пустым,

Глядь, женщина упала перед ним.

20

Насмекалку

Двойная боль не столь уж невтерпеж,

Как просто боль: ну, как? ты не рискнешь?

21

Противчванства

Не раздувайся слишком вширь:

Кольнут — и лопнешь, как пузырь.

22

Мужчинаи женщина

“Похить ее, ту, что тебя чарует!”

Так поступает он: она — ворует.

23

Интерпретация

Толкуя сам себя, я сам себе не в толк,

Во мне толмач давно уж приумолк.

Но кто ступает собственной тропой,

Тот к свету ясному несет и образ мой.

24

Лекарстводля пессимиста

Тебе бы хныкать все да ныть,

Все те же старые причуды:

От несваренья и простуды

Ворчать, злословить и скулить.

Мой друг, чтоб мир переварить

Во всех его опасных блюдах,

Решись, ты должен вмиг и чудом

Одну лишь жабу проглотить.

25

Просьба

Я в многих людях знаю толк,

И лишь себя узнать не смог!

К глазам своим стою впритык,

Не отдаляясь ни на миг,

Коль не хочу с собой разлада,

Мне от себя подальше надо.

Хоть не настолько, как мой враг,

Ближайший друг далек — и как!

Меж нами точка, где мы братья!

О чем прошу я, угадайте?

26

Моясуровость

Я по ступенькам этим должен

Пройти, но вы всегда о том же:

“Ты что, за камень принял нас?”

Нужны ступеньки мне, но кто же

Захочет ими быть из вас?

27

Странник

“Уж нет пути! Вокруг зияет бездна

Ты сам хотел того! Небезвозмездно?

Смелее, странник! Здесь или нигде!

Погибнешь ты, подумав о беде.

28

Утешениеновичкам

Вот малыш, а рядом свиньи,

Пальцы ног ему свело!

Весь от слез и всхлипов синий,

Плюхается, как назло.

Не робейте! Близки сроки,

Быть ему и плясуном!

Лишь бы встал на обе ноги,

Ну а там — хоть кувырком.

29

Эгоизмзвезд

Когда, как круглый ролик, я

Вращалась бы не для себя,

Как я смогла б, не вспыхнув ярко,

Бежать за этим солнцем жарким?

30

Ближний

Ближнего близко нельзя подпускать:

Взять бы его да подальше убрать!

Будет тогда он звездой мне сиять!

31

Переодетыйсвятой

Силясь скрыть избранность Божью,

Корчишь чертову ты рожу

И кощунствуешь с лихвой. Дьявол вылитый! И все же

Из-под век глядит святой!

32

Несвободный

А. Стоит и внемлет он: ни слова.

Какой-то шум ему все снова

Пронзает душу до костей.

Б. Как тот, кто был хоть раз закован,

Он слышит всюду — лязг цепей.

33

Одинокий

Мне чужды и ведомый, и водитель.

Послушник? Нет! Но нет и — повелитель!

Не страшен тот, кто сам себе не страшен:

А страх и есть над судьбами властитель.

Я и себе не склонен быть — водитель!

Люблю я, словно зверь, искать укрытий,

Найти себе пустынную обитель,

Блуждать в себе мечтательно и сладко

И издали манить себя загадкой,

Чтоб был себе и сам я — соблазнитель.

34

Senecaet hoc genus omne

Все пишет он свой нестерпимо

Мудрый вздор в угаре,

Как будто primum scribere,

Deinde philosophari.

35

Лед

Да! Готовлю я и лед:

Лед полезен для сваренья!

И при вашем несваренье

Все глотать бы вам мой лед!

36

Юношескиесочинения

Вся, включая даже крохи,

Мудрость мне звучала в них!

А теперь — глухие вздохи,

Только ахи, только охи

Слышу юных лет своих.

37

Осторожность

Ты едешь? Я в напутствие одно сказать могу:

При всем своем уме, будь вдвое начеку!

Тебя своим восторгом задушат там они,

Фанатики, — затем, что просто неумны!

38

Набожныйговорит

Бог любит нас, как наш создатель! —

“Но Бог, — так вы, — был нами создан!”

Тогда ответьте, Бога ради,

Какой же, к черту, созидатель

Не любит то, что сам он создал?

39

Летом

Мы в поте нашего лица

Должны есть хлеб? Но потный —

Твердят врачи нам без конца —

Ест хлеб свой неохотно.

Созвездье Пса уже с крыльца

Нам просветляет души:

Мы в поте нашего лица

Бокал вина осушим!

40

Беззависти

Он чтим за то, что зависти лишен?

Но к вашим почестям бесчувствен он;

Его орлиный взор для далей создан,

Он вас не зрит! — он видит звезды, звезды!

41

Гераклитизм

Все земное счастье,

Други, лишь в борьбе!

Порох — вот причастье

К дружбе и судьбе!

Триедины други:

С недругом равны,

Братья, где недуги,

В гибели — вольны!

42

Принципслишком щепетильных

Лучше уж на цыпочках,

Чем на четвереньках!

Лучше через ситечко,

Чем вразлет о стенку!

43

Наставление

Ты ищешь славы? в добрый час!

Так знай же вместе,

Что предстоит тебе отказ

От чести!

44

Основательный

Философ я? Когда бы так! —

Я просто тучен — весом!

И вечно бухаюсь впросак

На основанье весь я!

45

Навсегда

“Мне нынче прок прийти сюда”, —

Сказал, а прибыл навсегда.

И толки откликом гудят:

“Ты всякий раз да невпопад!”

46

Сужденияусталых

Ругая солнце в истощеньи,

В деревьях ценят только — тени!

47

Нисхождение

“Он падает!” — на смех вам и на радость;

Но падает он — к вам, в ваш жалкий рой!

Ему его блаженство стало в тягость,

И свет его влечется вашей тьмой.

48

Противзаконов

Моченым шнуром вновь и вновь

Стянул мне горло шум часов;

Мерцанье звезд, петуший крик,

И свет, и тень — исчезли вмиг,

И все, что знал я, стало вдруг

Глухой, немой, ослепший круг —

Во мне остался мир без слов

Под шум закона и часов.

49

Мудрецговорит

Чужой и все же нужный этим людям,

То солнцем, то грозой веду свой путь я —

И вечно недоступный людям!

50

Потерявшийголову

Она теперь умна — вы скажете, сама?

Мужчину одного свела с ума.

И голова его, отдавшись этой хляби,

Пошла к чертям — да нет же! нет же! к бабе!

51

Благочестивоежелание

“Вот бы жестом слаженным

Все ключи исчезли

И в любые скважины

Лишь отмычки лезли!”

Так вот, по привычке,

Мыслят все — отмычки.

52

Писатьногою

Рука рукою, но легка

В соавторстве мне и нога.

И вот бежит, не бег, а свист,

То через луг, то через лист.

53

Человеческое,слишком человеческое”. Книга

Печально робкая, когда глядишь назад,

Когда вперед, доверья полн твой взгляд:

О, птица, кто ты? я назвать тебя бессилен:

Орел иль баловень Минервы фи-фи-филин?

54

Моемучитателю

Хороших челюстей и доброго желудка

Тебе желаю я!

Когда от книги сей тебе не станет жутко,

Тогда со мною переваришь и себя!

55

Художник-реалист

“Во всем природе верность сохранять!” —

Таки во всем? Да, но с чего начать?

Природа — бесконечность и искус! —

Он, наконец, на свой рисует вкус,

И, значит, то, что может срисовать!

56

Тщеславиепоэта

Дай мне клею, я из мысли

Что угодно получу!

Рифмы парные осмыслить

Не любому по плечу!

57

Избирательныйвкус

Если б дали, не мешая,

Выбор сделать мне скорей,

Я б отдал середку рая

За местечко у дверей.

58

Носкрючком

Упрямо вперся в землю нос

Ноздрею вздутой, он дорос

И до тебя, гордец, что смог

Стать носорогом минус рог!

Их не разнимешь и силком,

Прямую гордость, нос крючком.

59

Пероцарапает

Перо царапает: вот черт!

Одно проклятье — эти кляксы! —

И лист бумаги распростерт,

Как будто весь измазан ваксой.

Но даже так, с какой душой

Перо за мыслью поспевает!

Хоть и неясен почерк мой —

Пустое. Кто его читает?

60

Высшиелюди

Хвала идущему все выше!

Но тот, другой идет все ниже!

Он и хвалы самой превыше,

Он дан нам свыше!

61

Скептикговорит

Уже полжизни на часах,

Душа сдвигается со стрелкой!

Как долго ей еще впотьмах

Блуждать и биться дрожью мелкой?

Уже полжизни на часах:

И каждый час, как недуг, длинный!

Что ищешь ты? Зачем же? Ах,

Причину этой вот причины!

62

EcceHomo

Мне ль не знать, откуда сам я?

Ненасытный, словно пламя,

Сам собой охвачен весь.

Свет есть все, что я хватаю,

Уголь все, что отпускаю:

Пламя — пламя я и есмь!

63

Звезднаямораль

В твоей провиденной судьбе,

Звезда, что этот мрак тебе?

Стряхни блаженно цепь времен,

Как чуждый и убогий сон.

Иным мирам горит твой путь,

И ты о жалости забудь!

Твой долг единый: чистой будь!

ПЕРВАЯ КНИГА

1

Страницы:

Получайте свежие статьи и новости Синтона:

Обращение к авторам и издательствам

Данный раздел сайта является виртуальной библиотекой. На основании Федерального закона Российской федерации «Об авторском и смежных правах» (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ), копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений, размещенных в данной библиотеке, категорически запрещены.
  Все материалы, представленные в данном разделе, взяты из открытых источников и предназначены исключительно для ознакомления. Все права на статьи принадлежат их авторам и издательствам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы ссылка на него находилась на нашем сайте, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим ее.

Добавить книгу

Наверх страницы

Наши Партнеры